Сергей Соловьев

Будто она за стеклом, в не свои глаза смотрит, в не свои губы дышит. Медленный, почти неподвижный взгляд — в нигде, в никогда, в ни с кем. Она не растет, не стареет. Босое голубое тело с чуть обмелевшей кожей, краской. Цинковое ведерко в руке, в другой — трезубец. Тяжелые нефтяные волосы, туго завитые в локоны, — до поясницы. А на макушке — вязкий узел, оплетенный коброй. Щеки в румянах — мутно-красным пятном, а поверх — блестки. Тряпка выцветшая, леопардовая, в виде юбки, или игра света на мелководье, коленки, обкатанные, как голыши. Но не это ты видишь, не крашеную маскарадную ветошь. Это потом, через годы всплывает в памяти. А там, тогда — только глаза и губы. Чувственные, чуть припухлые? Накипь рта. И эта щель меж нижнею и верхней — не жизнь, не смерть, а меж. О том, что никто не придет назад.

Ни звука. Там нет голоса, за губами. Нестерпимой, богооставленной красоты. И ее, этой девочки, нет за ними. Глаза. Чуть исподлобья, в пол-лица. Как из-под воды глядят. Она посвящена Шиве. Она одета в этот наряд-оболочку. Будто в него вмурована. И сквозь глаза смотрит, подведенные, безучастные, за стеклом воды. Глаза, и этот выгиб щелочкой между верхней и нижней, для воздуха. Ей не много нужно его. Скорее — она ему, воздуху, он чуть дышит, входя в ее губы. Ей ничего не нужно от того, что здесь. Ни времени, ни людей, ни воды, ни бога. Все стоптано, как туфли. Она видит, как кончается солнце, как рассыпаются камни, как слоятся трещины в воздухе, это не трогает. В ней — жилье, чуждое, в ней другое, другие.

Помнишь тех курочек на Андамановых? Они откладывают потомство в компост, жаркий, листвяной. А вараны разгребают гнездо, съедают яйца и взамен подкладывают свои. И сидят курочки, высиживают рептилий. Нет в ней этого чувства, с ней этого не случится. Он отнес ее на руках, спящую, нищенку, уложил в кровать, и вдруг сквозь лицо этой девочки стало всплывать другое. Он отпрянул. Да, между сном его, Свидригайлова, перед смертью и тем тоненьким голосом о том, что никто не придет.

Она сидит у моста. Каждый день в девять утра мать приводит ее и садится неподалеку. В это ведерко цинковое будут кидать мелочь, так она думает, мать, наряжая ее по утрам. Может, сфотографироваться захотят. Так она думает. Мать. Вряд ли. Вряд ли она ей мать. Видишь, как она просыпается, надевает все это, сидит у зеркала, румяна, тени, губы, взгляд, а потом все это снимает к ночи. Видишь? Я — нет. Но ведь должна быть девочка, лет девяти, с каким-то лицом, телом, жизнью, на которую все это надевается, чтобы выйти к мосту и сидеть, недвижно глядя в этот плавкий от жара воздух со змеящейся в нем толпой, поворачивающей к ней головы, проходя, и потом, к вечеру, возвращаться с пустым ведерком… Должна же быть какая-то кровь, сны, имя, какой-то каркасик дней. Вглядываешься до рези, до тошноты. Она чувствует взгляд. Смотрит в глаза. Как мертвое смотрит в мертвое. С этой вознею по сторонам, с этим песком в глазах, меленьким, чуть досаждающим, жизни. Положи ей в ведерко денежку, она не заметит.

Это не средневековая миниатюра с единорогом у райского дерева. Снимок сделан мной в прошлом году в джунглях северной Индии. Простая камера, без спецэффектов. Это нильгау или, как их еще называют. голубой бык. Одна из самых крупных в мире антилоп. От полного истребления ее защитило имя, связанное со священными коровами. На переднем плане самка. Самцы огромные, дымчато-голубые, бродят, как правило, в одиночку, а в брачные сезоны два самца, сходясь, становятся друг перед другом на колени и ведут интровертную тяжбу. У них маленькие рожки, если смотреть в профиль - абсолютная идентичность с мифическим единорогом. Возможно, отсюда и потянулась нить.