Сергей Соловьев

Будто она за стеклом, в не свои глаза смотрит, в не свои губы дышит. Медленный, почти неподвижный взгляд — в нигде, в никогда, в ни с кем. Она не растет, не стареет. Босое голубое тело с чуть обмелевшей кожей, краской. Цинковое ведерко в руке, в другой — трезубец. Тяжелые нефтяные волосы, туго завитые в локоны, — до поясницы. А на макушке — вязкий узел, оплетенный коброй. Щеки в румянах — мутно-красным пятном, а поверх — блестки. Тряпка выцветшая, леопардовая, в виде юбки, или игра света на мелководье, коленки, обкатанные, как голыши. Но не это ты видишь, не крашеную маскарадную ветошь. Это потом, через годы всплывает в памяти. А там, тогда — только глаза и губы. Чувственные, чуть припухлые? Накипь рта. И эта щель меж нижнею и верхней — не жизнь, не смерть, а меж. О том, что никто не придет назад.

Ни звука. Там нет голоса, за губами. Нестерпимой, богооставленной красоты. И ее, этой девочки, нет за ними. Глаза. Чуть исподлобья, в пол-лица. Как из-под воды глядят. Она посвящена Шиве. Она одета в этот наряд-оболочку. Будто в него вмурована. И сквозь глаза смотрит, подведенные, безучастные, за стеклом воды. Глаза, и этот выгиб щелочкой между верхней и нижней, для воздуха. Ей не много нужно его. Скорее — она ему, воздуху, он чуть дышит, входя в ее губы. Ей ничего не нужно от того, что здесь. Ни времени, ни людей, ни воды, ни бога. Все стоптано, как туфли. Она видит, как кончается солнце, как рассыпаются камни, как слоятся трещины в воздухе, это не трогает. В ней — жилье, чуждое, в ней другое, другие.

Помнишь тех курочек на Андамановых? Они откладывают потомство в компост, жаркий, листвяной. А вараны разгребают гнездо, съедают яйца и взамен подкладывают свои. И сидят курочки, высиживают рептилий. Нет в ней этого чувства, с ней этого не случится. Он отнес ее на руках, спящую, нищенку, уложил в кровать, и вдруг сквозь лицо этой девочки стало всплывать другое. Он отпрянул. Да, между сном его, Свидригайлова, перед смертью и тем тоненьким голосом о том, что никто не придет.

Она сидит у моста. Каждый день в девять утра мать приводит ее и садится неподалеку. В это ведерко цинковое будут кидать мелочь, так она думает, мать, наряжая ее по утрам. Может, сфотографироваться захотят. Так она думает. Мать. Вряд ли. Вряд ли она ей мать. Видишь, как она просыпается, надевает все это, сидит у зеркала, румяна, тени, губы, взгляд, а потом все это снимает к ночи. Видишь? Я — нет. Но ведь должна быть девочка, лет девяти, с каким-то лицом, телом, жизнью, на которую все это надевается, чтобы выйти к мосту и сидеть, недвижно глядя в этот плавкий от жара воздух со змеящейся в нем толпой, поворачивающей к ней головы, проходя, и потом, к вечеру, возвращаться с пустым ведерком… Должна же быть какая-то кровь, сны, имя, какой-то каркасик дней. Вглядываешься до рези, до тошноты. Она чувствует взгляд. Смотрит в глаза. Как мертвое смотрит в мертвое. С этой вознею по сторонам, с этим песком в глазах, меленьким, чуть досаждающим, жизни. Положи ей в ведерко денежку, она не заметит.

Это не средневековая миниатюра с единорогом у райского дерева. Снимок сделан мной в прошлом году в джунглях северной Индии. Простая камера, без спецэффектов. Это нильгау или, как их еще называют. голубой бык. Одна из самых крупных в мире антилоп. От полного истребления ее защитило имя, связанное со священными коровами. На переднем плане самка. Самцы огромные, дымчато-голубые, бродят, как правило, в одиночку, а в брачные сезоны два самца, сходясь, становятся друг перед другом на колени и ведут интровертную тяжбу. У них маленькие рожки, если смотреть в профиль - абсолютная идентичность с мифическим единорогом. Возможно, отсюда и потянулась нить.


 

Говорят, душа еще здесь, рядом. Кальцием стать после смерти, высохнуть в веточке. Так обронил в юности. И Еременко подхватил: магнием – мне… И читал на прощальном вечере те стихи Парщикова, где Земля, сцепившаяся с Луной, как берцовая кость, выкатывается по Вселенной. И сказал, что Алеша бился в стены, пытаясь раздвинуть их в поисках хода. О стихах. С той поры, как уехал в Стенфорд. Спорно, болезненно. Нет, не стены. Смещенье. В ряду элементов. От летучих к тяжелым. «Чей треугольный ум…» Другой режим переходов, температур, сцеплений. Вышки, каркасы, скважины. Новая карта местности. Долина Транзита. Нефть подступает к горлу, – как он писал.

Наверно, надо многое вспомнить, вспять по следу. Сотни часов, может, тысячи, проведенных вместе. Города, разговоры, прогулки. Письма, только за эти несколько лет – около двухсот их. О человеке надо, о друге, а в последние годы – едва ли не единственном собеседнике. Об этом писать. О даре его, об особом месте в литературе. И об окрестностях, о т.н. метареалистах, о малом и большом их круге. Да, наверно. Или взять «Полтаву» его, и уйти туда, как Мандельштам в «Комедию». Что, наверно, лучшее, что можно себе пожелать, о нем думая. Но сейчас, по-живому, мысли идут вразброд, не оборачиваясь к тому, что наверно.

Дорогие друзья.

13 ноября, в 17.00, в клубе «Белые облака» (ул. Покровка, 4) – презентация моей книги «Медитации у Ганга».

Кто в Москве, приходите, буду рад.

В основу этой книги легли мои беседы с русским по происхождению ришикешским йогином свами Амритом, мастером тантры. Они начались в декабре 2006 года в Ришикеше, в манговой роще на берегу Ганга, где мы обсуждали с ним проект создания арт-ашрама, и продолжились в нашем совместном путешествии - через всю Индию на юг, завершившись в начале января 2007 года в храме Марса в городке Вайтишваранкоил, где, по преданию, хранятся списки людских судеб, так называемые Хроники Акаши.

Вот несколько векторов этих бесед:

Поворот дороги — и вот он, метрах в пяти от нас. Перед нами стояло, быть может, единственное нетварное существо, будто сошедшее с чертежей Леонардо. Этот удивленный замысел, растерянно-близорукая уязвимость проступала во всем его облике: в этой тоненькой бумазейной коже, обряженной в латы, в этих чуть приспущенных, дутых маркизовых панталонах, в сборочку, на резинке, в этом туго обтянутом, казалось, пустотелом каркасе, напомнившем вдруг Циолковского, дирижабли, Калугу… И эта голая голова вундеркинда, глядящая по сторонам со смесью растерянности и упрямства, будто спрятали его инструмент — скрипку, сердце, создателя, — а куда положили? — чуть выпяченная губа с прилипшей травинкой, и уши будто птицы вскидываются, готовые вдруг вспорхнуть.

Фотоальбом Казиранга

Только что в ЭКСМО вышла моя книга «Медитации у Ганга». Это беседы с художником, мастером тантра-йоги, русским свами Амритом, лет двадцать как переселившимся в Индию.

Вот содержание:

Кто в Москве, приходите, буду рад.

16 октября  в 19.00

Авторский вечер Сергея Соловьева

Литературный салон "Классики XXI века".

Адрес: Москва, Страстной бульвар, д. 8, Культурный центр Библиотеки им. Чехова,

м. "Пушкинская", "Чеховская".

Пури, Бхубанешвар, Конарк

Уже год, как мы здесь, в этом санатории. Вообще-то его называют Дом инвалидов, но ведь одно другому быть не мешает? Быть не мешает.

Черепахи Ориссы

 Черепахи

Даже не деревушка — хижины, высотой до груди, на песке стоят, продувные, и друг за друга держатся, покачиваясь на ветру. Белый пустынный берег, до горизонта. Слева лес тянется, справа океан. Входишь в лес, а там все подметено, до иголки, будто мели веником, даже след от него. Огромный лес, выметенный, и звенящая тишина.
А выходишь из леса, и он как бы выталкивает тебя на берег, а сам пятится — не от волн, от вони. Тысячи черепах, десятки тысяч — в песке, мертвых. Птицы рвут им глаза, а они лежат под щитами, матери, с окровавленными лицами. С небольшого человека ростом, лежат, врыты в песок, или в пене перекатываются, волны елозят их.
Они помнят этот берег. Помнили. Родились здесь, а потом, жизнь спустя, возвращаются, миллионный народ плывет, чтоб от бремени разрешиться. И вот уже берег виден, всплывают — искореженные винтами, задохнувшиеся в сетях.
Лежит, губы поджаты, и лицо с этой остроклювой горбинкой, похоже — и вздрагиваешь, вглядываясь, — на престарелую Ахматову. Будто смотрит с того света: пустые глазницы, запекшийся рот и голова облетевшая, голая. И черные свиньи бродят по берегу, как во хмелю, жрут эти головы, шейную мякоть рвут, культи рук, и сблевывают в песок.
И псы лежат у воды, вздувшиеся, наглотавшиеся. Мы по ночам их слышим под окнами — даже не вой, не лай, а какой-то безумный вопль, истошный, рваный. Будто змеи их жалят в живот всю ночь. А к утру эти псы, уже наполовину занесенные песком, лежат, глядят остекленевшими в океан. А на следующий день уже новые выкатываются под окнами, а те, вздувшиеся, плывут по волнам.
Белый песок, песчаные вихри, ветер, вороны болтаются в нем, орлы-падальщики, и под проломленными могилами эти страшные лица ахматовых, — кажется, еще теплящиеся, с медленною сукровицей, вытекающей из глазниц.

Старуха Симург

Старуха Симург

Пустынный перрон, а за ним внизу текли облака. Всего один поезд в сутки шел через эту станцию. И каждое утро она выходила к нему. Голова свешена чуть ли не до земли, и эти огромные очки все время падали, и она не могла их поднять, опираясь на палку, глядя на них почти слепыми глазами, в нескольких сантиметрах от этих очков. А потом садилась на перроне прямо на асфальт и водила у лица открытой вверх ладонью. Думали, нищенка, давали милостыню. Она кивала, улыбаясь, не видя и не слыша тех, кто склонялся над ней. Очки, которые были больше ее лица, съезжали набок — от виска до этой необъяснимой зыбкой тополиной улыбки. Кому, чему она подставляла эту ладонь? Не людям, казалось, уже не людям. Мнилось, что мы летим, летим… И эта вселенная, где летим световые годы, — ее лицо. И там, в самом начале мира, лежит — я и слова не знаю такого — не уязвимость, не открытость… Такая степень незащищенности, какая, должно быть, не ведома ни одной из форм жизни. Там начало. А иначе ничто на свете не могло лечь в его основу. Силы бы не хватило, крепости. А потом уже эта улыбка — облетающая, тополиная.

Бимунипатнам, пиратское кладбище, Рави Шанкар

 picasaweb.google.com/sologur/OijGd#

Ума не приложу, как описать это место. Куда прикладывать? Одна улица, она же и единственная. От нее закоулки виляют — вниз к океану, вверх на холм. Длина улицы — минут десять медленным шагом. Начинается она, по идее, продолжением дороги, которая ведет к этому месту. Идея есть, а дороги нет. Любой мало-мальски оперившийся шторм из нее вьет веревки. Не говоря уж об осенних изуверах, не оставляющих от нее и нитки, — чистый эйдос. Других дорог к этому месту нет, если не считать ту асфальтированную тропу, которая шарахается влево в самом конце улицы. А шарахается она, потому что перед ней вспененный залив с узкой горловиной, через которую перекатываются океанические волны. Дорога прядает влево, но с этим испугом уже ей не справиться. Да и куда ей себя продолжать? Залив размывает перспективу.

Джаганнат в Корапуте, Орисса

picasaweb.google.com/sologur/KabxzC#

…И муравей, и мы, и куст сирени, и смех, и страх, и взвинченная радость жизни. Да, взвинченная радость, но в напряженной тишине, зловещей, грозовой. Там шаровые молнии в нем ходят, как церемониймейстеры, в пустынных гулких залах, и свет густой клубится, там, под маской. А с виду — кукла, пугало, пришелец, цыганским золотом расшит, плюмажи, бисер, мишура. Стоит, таращит очи и нож улыбки прячет, но так, чтобы ты видел, где лежит. А сам сияет, весел и любим. Мол, я не я и песня не моя.

На кого похожи? На людей? Животных? Людо-зверо-жар-птицы? Ряженые марсиане с совиными очами, серебро, золото, цыганская мишура. Самоварные бабы небытия. Вот-вот, но веришь в них больше, чем в самого себя. Они похожи на сны Параджанова, снящиеся Кустурице.
А этот — из нежно-зеленой глины, завернутый в простыню, как Катулл в бане, губки цветочком, а глаза распаренные. Или это али-баба в юбке, сверкает, весь в сокровищах, поперек себя шире? Нет?
А ты просто скажи, чтоб понятно было, наглядно. Что это фигуры, куклы, скажи. Чем отличаются от, например, божков островитян, тотемов майя, ацтеков? А вот сразу и не найдешься. Хотя разница очевидна. А чем Джойс отличается от местечкового журналиста? Гением, да, а кроме? Мастерством, избыточностью, потоком, регистрами, самоиронией… А где ж радость этого бога, где счастье? И где все дети на свете, где его певчие? Где елки, где золотые шары, где волшебство? Где волхвы, звездочеты, цари, злодеи? И где черевички?
Всех запутал. И счастлив. Иди с богом.